Татьяна Соломатина (sol_tat) wrote,
Татьяна Соломатина
sol_tat

Categories:

КАДР ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ. ПРОДАЖНАЯ ДЕВКА ИМПЕРИАЛИЗМА.

НАЧАЛО

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Неизвестно, что, наконец, разморозило Розу Борисовну. То, что она впервые услышала от своего мужа матерное слово? Да ещё сразу в свой адрес? Или то, что он пьяный, грязный и рыдает, сидя на полу? И сердце его полно глупых ужасов? Неважно. Важно то, что она погладила своего любимого мужа по голове и нормальным, не «учительским», а теплокровным человеческим голосом, тем самым её настоящим голосом, которым когда в метро она назвала ему своё имя, Роза сказала ему:

— Йося, любимый, Бога нет! Есть только ты и я.

И тоже сползла с табуретки на пол, обняла его и разрыдалась. А потом они весь остаток ночи любили друг друга, не думая ни о чём. А после лежали обнявшись и шептали друг другу нежные глупости, а утром пили на кухне чай и болтали, болтали… И уже больше никогда в их жизнь не вернулось ни отчуждение, ни холодная вежливость, ничего из того, что убивает любовь. Они всю свою жизнь были близки, искренни и любили друг друга.
Когда Роза Борисовна умерла, Иосиф Эммануилович очень горевал. Но всё равно был счастлив. Счастлив тем, что она была в его жизни. И тем, что она не дожила до того времени, когда их дочь превратилась в самую обыкновенную дешёвую шлюху. Точнее — сначала в дешёвую шлюху, а потом — в дорогую проститутку.
Да, их дочь. Их дочь родилась, когда Розе Борисовне было слегка за сорок, а Иосифу Эммануиловичу без малого пятьдесят.
О, нет-нет, не потому что к тому времени, наконец, открыли, что первичное идиопатическое бесплодие является иногда бесплодием иммунологическим и связано с антигенными свойствами спермы, против которой в организме женщины возникает иммунный ответ. В очень редких организмах очень редких женщин. И не потому, что наступила эра экстракорпорального оплодотворения — до этого было ещё далеко. Не так далеко, как до разведения суррогатных матерей на репродуктивных фермах, но тоже ещё не близко.
Их дочь была зачата самым обыкновенным способом и родилась через то самое место, через которое от сотворения мира повелось. Родилась в собственные руки Иосифа Эммануиловича, потому что обе родзальные акушерки были заняты. Совершенно чумовая была ночь! Он даже перчатки не успел надеть. Только что поступившей девчонкой совершенно некому было заниматься, потому что даже санитарки были в мыле. Она лежала на каталке в коридоре родзала и на её вопль: «Ой, я сейчас обосрусь!!!», — Иосиф Эммануилович вылетел из родзала и успел поймать новорождённого женского пола. Вес — 3600, длина — 52 сантиметра. Очень здоровую и красивую девочку. В которую немедленно влюбился. Как не влюбиться в такой совершенный биологический образчик?! Пятнадцатилетняя мамаша от ребёнка отказалась. Бабушка — мать новоявленной мамаши — удочерить не пожелала. Винить её за это было сложно. Это была одинокая, рано состарившаяся, календарно молодая ещё женщина, работавшая техничкой в школе, восемь классов которой недавно окончила её дочь.

— Мне одной-то «простигосподи» по самое горло хватает, устала я страшно! Она с тринадцати лет, доктор, этим самым в полный рост занимается. В папашу она своего такая уродилась. Тот ни одной юбки не пропускал, вообще ни одной, ни старой, ни молодой, ни красивой, ни кривой. Не важно ему было, лишь бы это дело… Бросил меня, когда дочери два годика было. А я, вот, не уследила за ней. Если бы вы знали, доктор, какой она была красивой и хорошенькой маленькой девочкой! Ну ангел, не иначе! Волосики — чистый лён. Глазищи огромные, голубые, носик, губки, щёчки — куколка, а не ребёнок! Папаша-то, блядун, красавец был писаный. Я-то, дура, думала любит, раз на мне такой страшненькой женился, а потом оказалось, что ему всё равно какая у дырки морда. Он мне первый раз прямо на свадьбе изменил, да ни с кем-нибудь, а со свидетельницей, моей лучшей тогдашней подружкой. — Женщина всхлипнула, утёрла глаза и продолжила: — А доченька моя ласковая какая была — хоть к ране прикладывай. Уж так меня обнимала-целовала-любила. «Мамочка, ты устала? Давай я тебе ножки поглажу!» Посуду любила мыть, такая хозяюшка была, лет в шесть нашла на полке набор открыток «Сто блюд из картошки». Знаете, такие наборы открыток выпускали, с одной стороны картинка красивая, на тарелке всё как в ресторане выложено, а с другой стороны — рецепт? Так она из простой картошки такие кренделя научилась делать, что ой!.. В восемь лет такую штуку купила, спиральки из картошки выкручивать. Я ей: «А куда же всю остальную картошку? Это же только продукт переводить, накладно!» А она, птичка моя, смеётся, говорит: «Ничего и не переводить, мамочка! Из остальной картошки — пюре!» Золото была, а не ребёнок. Уж я нарадоваться не могла… А в тринадцать ну чисто с цепи сорвалась! Я уже и так, я и сяк. И уговорами, и скандалами — ничего не помогало. Учиться не хочет. Хочет тряпок красивых и мальчиков. Всё. А где я ей тех тряпок красивых возьму? И на какие шиши? «Я, — говорит мне, — так как ты жить не буду! Я красивая, меня мужчины любят, я буду с них деньги брать, и всё себе на это покупать! И я буду богатая!» Обогатилась, ничего не скажешь… Я же, если б знала вовремя, что она беременная — на аборт бы потащила. Да я ещё в трёх местах прибираюсь, а этой дома никогда нет. Так что когда заметила, было уже слишком поздно… — тяжело и горько вздохнула она в ответ на увещевания Иосифа Эммануиловича. — С неё как с гуся вода, сами видите. Не смогу я в «дочки-матери» по новой играть, сил уж нет, извините меня, доктор…

Вместо того, чтобы с осуждением смотреть в её сгорбленную спину, Иосиф Эммануилович еле дождался, чтобы она вышла, наконец, из кабинета — того самого, законным владельцем которого сейчас являлся Панин, — и сплясал лезгинку, радостно сверкая глазами при каждом яростно-залихватском повороте головы.
В этот же вечер он пригласил жену в «Прагу», благо для него здесь всегда были места, потому что дочь директора ресторана рожала не у кого-нибудь, а именно у доктора И.Э. Бронштейна. И сразу после десерта рассказал ей о своих планах на отказную девочку.

— Йося, может быть если бог не дал нам детей, то так и надо?
— Одна очень красивая, очень умная женщина, которую я люблю, как-то сказала мне, что бога нет. Кроме того, когда ты увидишь это чудо, то сразу в неё влюбишься!

Разумеется, Роза Борисовна согласилась! Она сама страстно этого хотела, если честно. А уж когда она увидела канонически прекрасного пупса вроде тех, что сейчас отбирают для рекламы детской одежды, в казённых больничных пелёнках, её сердце затопила такая щемящая жалость к этому крохотному беззащитному созданию, что на принятие ею окончательного решения ушло секунды три. Во время которых она представила себе, что ждёт эту малышку, брошенную и родной матерью и родной бабкой, в доме ребёнка, а потом и в детском доме… Она тряхнула головой, отгоняя видение. И, стараясь не сорваться на рыдания, сказала только одно слово:

— Удочеряем!

Детство Лизочки Бронштейн было воистину прекрасным! Родители её просто обожали. И она обожала родителей. У Лизочки были льняные волосы и огромные голубые глаза. Она так мило и серьёзно прижимала свой крохотный кукольный пальчик к пухлым розовым губкам и говорила: «Папочка, тсс! Мамочка прилегла отдохнуть и уснула», что у Иосифа Эммануиловича от счастья начинало предательски щипать в носу. Когда они с наряженной как будто из каталогов «Некерманн» Лизочкой прогуливались по Красной Площади или ГУМу, на его Розу и Лизу восхищённо оглядывались. «Боже, какая красавица! Вся в маму!» — частенько слышали они в своём новом дворе — разумеется, они разменяли прежнюю квартиру. У Лизочки было всё самое лучшее. Иосиф Эммануилович хорошо зарабатывал, а за деньги можно позволить себе многое. И не только тряпки и вкусную еду. А и, например, учителя английского и учителя французского, приходящих на дом. Учителя музыки. Бальные танцы. Математика немного хромает? Репетитора немедленно! Лизочка училась не в маминой — не самой худшей — школе. Лизочка училась в самой лучшей школе. Всё, чего Лизочкина душа пожелает. Родители боготворили её. Она боготворила родителей. Каждый раз, бреясь и чистя зубы, Иосиф Эммануилович про себя благодарил того, которого нет, за всё, что у него есть.
А в тринадцать лет Лизочка первый раз не пришла ночевать домой.
В три часа ночи Розу Борисовну увезла «Скорая». Сразу после того, как они обзвонили всех известных им школьных подруг, милицию, больницы и морги, у Розы Борисовны страшно заныла левая рука и резко стало не хватать воздуха. «Скорая» Иосифу Эммануиловича нужна была только для того, чтобы побыстрее доставить жену в кардиологию собственной больницы. Всё, что могло экстренно снизить потребность сбесившегося миокарда в кислороде, почему-то обнаружилось в собственной аптечке в огромных количествах. Иосиф Эммануилович и понятия не имел, что у жены какие-то проблемы с сердцем. Он давным-давно не заглядывал в плетёную корзинку, где у них хранились лекарства. У него ничего не болело. И он не ожидал, что у его никогда ни на что не жаловавшейся Розы, инфаркт будет настолько обширным.
Он сходил с ума из-за жены. И ничуть не меньше — из-за дочери. Что делать, он не знал. Но поскольку Роза Борисовна была всё-таки под присмотром, он отправился в районное отделение милиции писать заявление о пропаже ребёнка.

— Может, подождёте? — устало спросил его здоровенный дядька с капитанскими погонами. — Это у подростков частенько бывает. Мы всех на уши ставим, а они, подлецы, нашляются и домой заявляются через сутки-двое.

Иосиф Эммануилович орал на мента так, что сорвал себе голосовые связки. Тот, переждав бурю со спокойствием сфинкса, взял Лизочкину фотографию, достал из ящика стола бумагу и ручку и, вздохнув, сказал:

— Рассказывайте. Возраст, особые приметы, номер школы, адреса-телефоны-фамилии всех друзей-подруг…

После милиции Иосиф Эммануилович вернулся в больницу, к Розе. У дверей интенсивной терапии отделения кардиологии его встретил молодой врач.

— Иосиф Эммануилович, здравствуйте! Как хорошо, что я на вас наткнулся. Вас просил зайти заведующий.
— Посмотрю на жену и зайду к заведующему, — просипел Бронштейн, пытаясь отодвинуть ординатора от двери.
— Он вас очень срочно просил зайти. Как только вы появитесь… — он запнулся.
— Отойдите от двери! — прохрипел Иосиф Эммануилович, уже зная, что произошло страшное… Непоправимое. А его даже не было рядом. — Отойдите от двери! — он за грудки схватил ни в чём неповинного молодого врача, два часа торчавшего у дверей интенсивной палаты по распоряжению заведующего, чтобы Бронштейн не увидел, что там, на функциональной кровати, за занавесочкой, отделяющей её от остальных тяжёлых пациентов, лежит Роза… Тело Розы. Не поднялась у заведующего рука перевести Розу в мертвецкую, пока Иосиф с ней не попрощается. — Отойдите от двери! — повторил Иосиф Эммануилович — и весь как-то сразу съёжился, пожух и, прорычав: «Охуенное у тебя чувство юмора, Тот, Которого Нет!», упал на пол.

Иосиф Эммануилович матерился второй и последний раз в жизни.

— Медсестра! — испуганно закричал молоденький ординатор кардиологии, наклоняясь к Иосифу Эммануиловичу. Пульс есть. Хорошего наполнения и напряжения. Разве что тахикардия…

В себя пришёл уже немножко не тот Иосиф Эммануилович, а какой-то другой. Он поговорил с заведующим кардиологией. «Конечно я понимаю, что вы сделали всё, что могли. Это я, к сожалению, не сделал даже необходимого. Я не знал, что у неё проблемы с сердцем… Вскрытие необходимо? Хорошо. Вещи? Да, я заберу её вещи… Нет, спасибо, я в порядке».

Уже поздним вечером подойдя к дому и увидев свет в кухонном окне, Иосиф Эммануилович понял, что с дочерью тоже всё в порядке. Ну, в каком смысле в порядке… В том самом, обыкновенном, обывательском. Лизавету не изнасиловал и не порезал на куски сексуальный маньяк. Её не сбил скрывшийся с места ДТП грузовик. Его дочери на голову не свалился фрагмент балкона с аварийного здания. Ничего такого… Всё в порядке. Это он уже знал ровно тогда, когда понял, что Роза — уже не Роза, а только тело Розы. Знал, что с Лизочкой Бронштейн всё в порядке. И ещё знал - знал окончательно и бесповоротно, - что бога нет, а генетика — есть.

Он открыл дверь своим ключом.

— Привет, папочка! — красивой птичкой подлетела к нему изящная красавица Лизочка и обвила его шею руками. — Папочка, я знаю, что я свинья! Ты извини, но так вышло, что я осталась ночевать у подружки, а у неё сломался телефон, и я…
— Ничего страшного, — перебил он совершенно спокойно. — Привет, детка. — Он поцеловал дочь в щёку и высвободился из её объятий.
— Ты простудился, папочка? — обеспокоено прощебетала Лизочка.
— Нет, родная. Я немного охрип.
— А где мамочка? У неё большой педсовет? Почему её так поздно нет дома? Я приготовила вкусный ужин и прибрала, и перемыла всю посуду…
— Мамочка умерла, Лизочка, — спокойно сказал Иосиф Эммануилович. — Извини, я не буду ужинать. У меня аппетита нет.

И он молча прошёл в спальню, чтобы не видеть как по лицу его дочери струятся слёзы. Вполне искренние слёзы. Она очень любила мамочку. Просто она не знала, что у мамочки больное сердце. Если бы Лизочка знала, что у мамочки больное сердце, она бы никогда не осталась ночевать... у подруги. Наверное.
Утром Иосиф Эммануилович пошёл в районное отделение милиции забрать заявление.

— Нашлась? — добродушно спросил его здоровенный дядька с капитанскими погонами.
— Нашлась.
— Ну вот и слава богу! По жопе всыпали, чтоб неповадно было?
— Всыпали.
— Вот и хорошо. Всего вам доброго, гражданин Бронштейн.

Мент даже не сказал ничего такого, типа «я же говорил!»

— И вам, — сказал Иосиф Эммануилович менту и отправился забирать тело, организовывать похороны, на следующий день после которых вышел на работу. Главный врач предложил взять отпуск, но Иосиф Эммануилович так на него глянул, что главный тут же забрал своё предложение обратно.

Этим Иосиф Эммануилович с тех пор и жил — работой. С Лизочкой они пересекались редко. Но в доме всегда было чисто, и его всегда ждали записки: «Папочка, борщ и овощное рагу в холодильнике. Подогрей, пожалуйста! Не смей есть холодное!» Или: «Папочка, не волнуйся, меня на выходные не будет. Мы с девочками едем к одной из них на дачу, на пикник. С нами будут взрослые, не переживай!»
Он не переживал. Он — доживал.
Он даже дожил до взрослого откровенного разговора с дочерью. Ей было, кажется, уже двадцать три. Самая лучшая школа сменилась самым лучшим университетом. Факультетом иностранных языков. Из маленькой дешёвой шлюшки Лизочка выросла в дорогую валютную проститутку. На взрослый и откровенный разговор дочь его вызвала сама. В один из редких дней они пересеклись в квартире и она сказала ему:

— Папочка, сядем и спокойно поговорим.

Папочка сел. Он был готов спокойно говорить. О чём угодно.

— Папочка, я такая, какая я есть. Ты же не дурак, папочка. И не слепой. Ты прекрасно понимаешь, чем я занимаюсь в свободное от работы в «Интуристе» время. Прекрасно понимаешь, что я не на зарплату гида-переводчика покупаю себе норковые манто, бриллиантовые серьги и всё такое прочее. Но я, папочка, такая, какая я есть. Я, папочка, не от безысходности этим занимаюсь. Просто мои желания и мой талант совпадают с… — Лизочка запнулась. — С выбранной работой. Ты сам мне, папочка, говорил в детстве, что это очень важно — выбор пути. И что путь надо выбирать, не ориентируясь на моду или престиж. Надо прислушиваться к своему сердцу и надо понимать, чего ты на самом деле хочешь. И только тогда можно добиться успеха. Я, папочка, предохраняюсь, и всегда предохранялась от нежелательной беременности и венерических заболеваний. Всё-таки я дочь врача. Я, папочка, даже замуж за иностранца, в отличие от основной массы моих… коллег, - Лизочка тщательно подбирала слова, - не хочу. Потому что мужу надо быть верной, а я просто не способна быть верной. Я тебе это всё говорю, потому что в детстве, когда ты часто, много и подолгу разговаривал со мной, ты говорил ещё и то, что человек должен быть честным. И ты всегда был со мной честным. Ты очень отдалился от меня после смерти мамочки. Но поверь мне, если бы я могла это хоть как-то изменить… Это навсегда со мной, папочка. Поверь, это достаточное наказание — жить с осознанием того, что ты убийца… Вот. Я давно хотела тебе всё это сказать. Я не знаю, в кого я такая. Я знаю, что вы с мамочкой — самые хорошие, самые чистые, самые честные люди на свете. А я… такая, какая я есть. Меня такой создал бог. Или дьявол. Или кто там ещё есть... Так что я просто хотела сказать тебе всё это и ещё что… что я очень люблю тебя, папочка!
— Лизочка, а ты знаешь… — начал, было, Иосиф Эммануилович, но замолчал.
— Что я знаю, папочка? — вся встрепенулась ему навстречу Лизочка Бронштейн. Из её прекрасных глаз ручьём лились слёзы. Привычно-беззвучные искренние безутешные слёзы.
— Что я тоже люблю тебя, дочка, — ответил Иосиф Эммануилович.

Он встал из-за стола и ушёл. На работу.
Он ещё долго работал. Лизочка пропадала, появлялась, снова пропадала… А когда он тихо умер у себя в кабинете, её долго не могли разыскать и Иосифа Эммануиловича Бронштейна похоронил родильный дом. Где он последние двадцать пять лет был бессменным начмедом. Он был начмедом до семидесяти с небольшим — это беспрецедентно! Он был могучим стариком, в твёрдом уме и ясной памяти. Почему он умер — патологоанатомы не поняли. Миокард был чист. Сосуды проходимы. В заключении не напишешь: «От старости». Какая тут старость, если он за пять часов до смерти стоял у операционного стола? И только одна старая санитарка, приняв лишку на грудь на поминках, всплеснула руками и воскликнула:

— Слушайте! А ведь он умер в день рождения Розы Борисовны! Ну, чисто подарок ей сделал! Вот ведь, шельма наш Йося!

Лизочка Бронштейн очень горевала. Теперь она жила с двойным грузом. Она не только убила свою мамочку. Она ещё и не похоронила папочку. Сейчас у неё небольшой домик на Лазурном Берегу и парочка ресторанов в Европе. На её каминной полке стоит всего две фотографии — мамочки и папочки. Когда Лиза дома, она зажигает под фотографиями свечи. У неё нет детей. Ей вполне хватает молодых, постоянно сменяющихся любовников. Лизочка очень любит мыть посуду. Её домохозяйка страшно ругается из-за этого. На французском языке. Каждый год в день рождения мамочки Елизавета Иосифовна прилетает в Москву. Одна. Убирает на могилах родителей и башляет кладбищенским работникам, чтобы следили…

— Это ваша мама? — однажды спросил её мужчина, принесший цветы на одну из соседних могил.
— Да, — коротко ответила Лизочка.
— Это сразу видно. Вы очень похожи! — кивнул он на фото в овале.
— К сожалению, природа решила ограничиться только внешним моим сходством с мамочкой! — горько усмехнувшись, сказала Лизочка Бронштейн.

О том, что её родители не являлись её биологическими родителями, Елизавета Иосифовна Бронштейн так никогда и не узнала.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ЕЩЁ ОДНИМ ПОСТОМ И ЭТОТ ТУ ЛАДЖ, СОРРИ!
Tags: Родом-сериал
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments